ИППО в Иерусалиме

Анонсы

 

Для очередного выпуска №  IX-X Иерусалимского вестника принимаются статьи

 

События


3 ноября 2015 года - исполнилось 10 лет созданию Иерусалимского отделения ИППО. Смотрите юбилейный фотоальбом 

 

Иерусалимское отделение ИППО к 10-летию своего создания подготовило очередной выпуск «Иерусалимского вестника»

 

Отчёт о деятельности Иерусалимского отделения Императорского Православного Палестинского Общества за 2015 год

 

Члены Иерусалимского отделения ИППО презентовали в Тель-Авиве книгу Д.К. Гейки «Святая Земля и Библия»

 

В Святой Земле состоялось отчетно-выборное собрание Иерусалимского отделения ИППО

 

Отчётный доклад председателя Иерусалимского отделения Императорского Православного Палестинского Общества о деятельности отделения в период с декабря 2010 по 2015 годы

 

Благодарность Президента Российской Федерации В.В. Путина председателю Иерусалимского отделения ИППО П.В. Платонову. 14 июня 2012

 

Проекты ИППО

 

К 10 летнему юбилею Иерусалимского отделения ИППО вышел в свет № VII-VIII Иерусалимского вестника

 

Иерусалимское отделение ИППО сотрудничает с израильским министерством по туризму

Иерусалимское отделение ИППО разместило в Интернете выпуски "Иерусалимского вестника" за 2012-13 годы


Иерусалимское отделение ИППО переиздало раритетную книгу Джона Гейки о Святой Земле

 

«Мы показали возможности ИППО в организации многоаспектного путешествия на Святую Землю». На V семинаре для регионов представлен новый формат паломничества

 

Последние обновления

 

Статьи и интервью

«Явление Святой Руси в европейском Петербурге» К столетию освящения Барградского Николо-Александровского храма. Д.Б. Гришин

 

Воссоздание собора Казанской иконы Божией Матери Казанского Богородицкого монастыря: акт исторической справедливости. А.М. Елдашев

 

Лавра преподобного Саввы Освященного в Иудейской пустыне. П.В. Платонов

 

"И гид, и страж, и друг". Черногорцы на службе проводниками у Императорского Православного Палестинского Общества. Л.Н. Блинова

 

Идентификация родственных связей Смоковницы Закхея посредством молекулярного анализа. И. М. Куликов, М. Т. Упадышев

 

Монастырь преподобного Герасима Иорданского в Иорданской долине. П.В. Платонов

 

Цикл статей П.В. Платонова о русских монастырях и храмах на Святой Земле

 

Русский паломник XIX века. Л.Н. Блинова

 

«Благодаря деятельности ИППО повышается международный авторитет России». Интервью с председателем Иерусалимского отделения ИППО П.В. Платоновым

 

Информационные партнеры

Россия в красках: история, православие и русская эмиграция

 

Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура




Главная / Библиотека / Культура / Вход Господень в Иерусалим или Вербное вокресенье в русской литературе

Вход Господень в Иерусалим или Вербное вокресенье
в русской литературе

Церковь празднует Вход Господень в Иерусалим в последнее воскресенье Великого поста, именно в Иерусалиме Иисус Христос решил праздновать Пасху, до которой оставалось 6 дней. Узнав о недавнем чуде воскрешения Лазаря, народ встретил Спасителя ликованием, как царя. Он въезжал на ослике, под ноги ему подстилали одежды, кидали пальмовые ветви, кричали: «Осанна!» (Спаси же!). Всего лишь через несколько дней эта восторженная толпа будет кричать: «Распни его!». В этом и заключается трагизм праздника, называемого еще и Вербным воскресением, в память о пальмовых ветвях, которые на Руси заменяют веточками вербы.

 

***
После чудесного воскрешения Лазаря Иисус Христос пошел в Иерусалим, чтобы встретить там Пасху, до которой оставалось 6 дней. Жители Иерусалима, прослышавшие о чудесном воскрешении Лазаря, встречали Иисуса как царя и освободителя.


«Множество народа, пришедшего на праздник, услышав, что Иисус идет в Иерусалим, взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: „Осанна! Благословен грядущий во Имя Господне, Царь Израилев!“ Люди подстилали свои одежды, кидали срезанные ветви пальм под ноги Иисуса, радостно приветствовали Мессию. Видя это, иудейские первосвященники решили убить Христа и Лазаря. Судьба Христа была предрешена.

„Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано: „не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле“. И вошел Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей. И говорил им: написано: „дом Мой домом молитвы наречется“, а вы сделали его вертепом разбойников“. Весь народ с восхищением слушал учение Господне.

После чего к Иисусу приступили слепые и хромые, которых Он исцелил. Затем, покинув Иерусалим, Он вернулся в Вифанию.

Праздник Входа в Иерусалим от употребления в этот день ваий (пальмовых ветвей и верб) называется также Неделей ваий и Вербным Воскресением. Церковь празднует этот торжественный Вход в Иерусалим в последнее воскресение Великого поста.

***
„Праздник Входа Господня в Иерусалим — это один из самых трагических праздников церковного года. Казалось бы – все в нем торжество — Христос вступает в Святой Град, встречают Его ликующие толпы народа, готовые из Него сделать своего политического вождя, ожидающие от Него победы над врагом, разве здесь есть что-то трагическое? Увы, есть! Потому что все это торжество, все это ликование, все эти надежды построены на недоразумении, на непонимании, и та же самая толпа, которая сегодня кричит „Осанна Сыну Давидову!“, в несколько дней повернется к Нему враждебным, ненавидящим лицом и будет требовать Его распятия. Перенесемся духом в те страшные дни, когда Бог смертью Единородного Своего Сына одержал победу над тьмой и спас нас от власти смерти, греха, диавола. Осознаем, что Христос умер, потому что преступники мы“.
Митрополит Антоний (Сурожский)

Иван Шмелев.
Вербное Воскресенье


У лужи, на бережку, стоят стариковы дровянки с вербой — совсем роща, будто верба у лужи выросла, и двор весь весь словно просветился, совсем другой,— радостный весь, от вербы. Горкин Цыганку велел в сарай пока запереть, а то, ну-ка, на санки вскочит-набезобразит, а это не годится, верба церковная. На речке Сетуньке, где росла,— высоко росла, высокое древо-верба, птица только присядет, а птица не собака, не поганит <…> теперь сколько же народу радоваться будет в церкви! Христа встречать!!

За день так стаяло-подсушило, что в саду под крыжовником куры уж обираться стали, встряхиваться,— к дождю, пожалуй. Лужа на дворе растет не по дням, а по часам, скоро можно на плотике кататься, утки уж плещутся-ныряют. У лужи, на бережку, стоят стариковы дровянки с вербой — совсем роща, будто верба у лужи выросла, и двор весь весь словно просветился, совсем другой,— радостный весь, от вербы. Горкин Цыганку велел в сарай пока запереть, а то, ну-ка, на санки вскочит-набезобразит, а это не годится, верба церковная. На речке Сетуньке, где росла,— высоко росла, высокое древо-верба, птица только присядет, а птица не собака, не поганит <…> теперь сколько же народу радоваться будет в церкви! Христа встречать!!

И Горкин не нарадуется на вербу: задалась-то какая нонче, румяная да пушистая, золотцем тронуло вербешки! Завтра за всенощной освятим, домой принесем свяченую, в бутылочку поставим,— она как раз к Радунице, на Фоминой, белые корешки-ниточки выпустит. <…> И как хорошо устроено: только зима уходит, а уж и вербочка опушилась — Христа встречать.

- Все премудро сотворено… — радуется на вербу Горкин, поглаживает золотистые вербешки.— Нигде сейчас не найтись цветочка, а верба разубралась. И завсегда так, на св. Лазаря, на Вход Господень. И дерева кланяются Ему, поют Осанну. Осанна-то?.. А такое слово, духовное. Сияние, значит, божественное,— Осанна. Вот она с нами и воспоет завтра Осанну, святое деревцо. А потом, дома, за образа поставим, помнить год цельный будем.

Я спрашиваю его — это чего помнить?

- Как — чего?.. Завтра Лазаря воскресил Господь. Вечная, значит, жизнь всем будет, все воскреснем. Кака радость-то! Так и поется — „Обчее воскресение… из мертвых Лазаря воздвиг Христе Боже…“. А потом Осанну поют. Вербное Воскресенье называется, читал, небось, в „Священной Истории“? Я тебе сколько говорил… — вот- вот, ребятишки там воскликали, в Ирусалим-Граде, Христос на осляти, на муку крестную входит, а они с вербочками, с вайями… по-ихнему — вайя называется, а по-нашему — верба. А фарисеи стали серчать, со злости, зачем, мол, кричите Осанну? — такие гордые, досадно им, что не их Осанной встречают. А Христос и сказал им: „не мешайте детям ко Мне приходить и возглашать Осанну, они сердцем чуют…“ — дети-то все чистые, безгрешные,— „а дети не будут возглашать, то камни-каменные возопиют!“ — во как. Осанну возопиют, прославят. У Господа все живет. Мертвый камень — и тот живой. А уж верба-то и подавно живая, ишь — цветет. Как же не радоваться-то, голубок!.

Он обнимает вербу, тычется головой в нее. И я нюхаю вербу: горьковато-душисто пахнет, лесовой горечью живою, дремуче-дремучим духом, пушинками по лицу щекочет, так приятно. Какие пушинки нежные, в золотой пыльце…- никто не может так сотворить, Бог только. Гляжу — а у Горкина слезы на глазах. И я заплакал, от радости… будто живая верба! И уж сумерки на дворе, звездочки стали выходить, а у лужи совсем светло, будто это от вербы — свет.

Старикову лошадь поставили в конюшню, рядом с Кривой. Задали ей овсеца, а она, Антипушка говорит, овес-то изо рта просыпает, только разбрасывает,— отвыкла, что ли, от овса-то, или все зубы съела, старенькая совсем. Кривая-то перед ней орел! Понятно, в бедности родилась, к овсу-то и не привыкшая, где там, в лесу-то, овса найти. А Кривая ласково ее приняла, пофыркала через боковинку. Может, и жалеет, понимает,— в гости к ней сирота пришла. Лошади все могут понимать. И серчать могут, и жалеть, плачут даже. Антипушка много повидал на своем веку. Когда молодой еще был, хозяева с места его решили, пришел он к лошадкам прощаться, а у них в глазах слезы, только не говорят.

- А Кривая, может, она чует, что старикова лошадка священную вербу привезла… хорошо-то ее приняла? ей, может, так открылось, а? Горкин сказывал… в Град-Ирусалиме, даже камни-каменные могли бы вопиять… эту вот.. Осанну! А лошадь животная живая, умная. Вот придет день Страшного Суда, и тогда все воскреснут, как Лазарь. А что, и Кривая тогда воскреснет?..- Понятно, все воскреснет… у Бога-то! От Него все, и к Нему — все. Все и подымутся. Помнишь, летось у Троицы видали с тобой, на стене красками расписано… и рыбы страшенные, и львы-тигры несут руки-ноги, кого поели-разорвали… все к Нему несут, к Господу, в одно место. Это мы не можем, оттяпал палец там — уж не приставишь. А Господь… Го-споди, да все может! Как земля кончится, небо тогда начнется, жизнь вечная. У Господа ничего не пропадает, обиды никому нет.<…>

Солнце играет на сараях ранним, румяным светом,— пасхальное что-то в нем, напоминает яички красные.

Лужа совсем разлилась, как море, половина саней в воде. И в луже розовый свет-румянчик. Верба в санях проснулась, румяная, живая, и вся сияет. Розовые вербешки стали! Куры глядят на вербу, вытягивают шейки, прыгают на санях, хочется им вербешек. И в луже верба, и я, и куры, и старенькие сани, и розовое солнце, и гребешок сарая, и светлое-голубое небо, и все мы в нем!..— и все другое, чем на земле… какое-то новое-другое. Ночью был дождь, пожалуй,— на вербе сверкают капельки. Утки с криком спешат на лужу, мычит корова, весело ржет Кавказка… — Может быть, радуются вербе?.. И сама верба радуется, веселенькая такая, в румяном солнце. Росла по Сетуньке, попала на нашу лужу, и вот — попадет к Казанской, будут ее кропить, будет светиться в свечках, и разберут ее по рукам, разнесут ее по домам, по всей нашей Калужской улице, по Якиманке, по Житной, по переулочкам..,— поставят за образа и будут помнить…

Горкин с Михал-Ивановым стараются у вербы: сани надо опорожнить, домой торопиться надо. Молодцы приносят большую чистую кадь, низкую и широкую,— „вербную“, только под вербу ходит,— становят в нее пуками вербу, натуго тискают. Пушится огромный куст, спрятаться в него можно.<…>Верба теперь высокая, пушится над всем двором, вишневым блеском светится. И кажется мне, что вся она в серых пчелках с золотистыми крылышками пушистыми. Это вот красо-та-а!..<… />

В каретном сарае Гаврила готовит парадную пролетку — для „вербного катанья“, к завтрему, на Красной Площади, где шумит уже вербный торг, который зовется — „Верба“. У самого Кремля, под древними стенами. Там, по всей площади, под Мининым-Пожарским, под храмом Василия Блаженного, под Святыми Воротами с часами,— называются „Спасские Ворота“, и всегда в них снимают шапку — „гуляет верба“, великий торг — праздничным товаром, пасхальными игрушками, образами, бумажными цветами, всякими-то сластями, пасхальными разными яичками и — вербой. Горкин говорит, что так повелось от старины, к Светлому Дню припасаться надо, того-сего.

- А господа вот придумали катанье. Что ж поделаешь… господа.

В каретном сарае сани убраны высоко на доски, под потолок, до зимы будут отдыхать. Теперь — пролетки: расхожая и парадная. С них стянули громадные парусинные чехлы, под которыми они спали зиму, они проснулись, поблескивают лачком и пахнут… чудесно-весело пахнут, чем-то новым и таким радостно-заманным! Да чем же они пахнут?.. Этого и понять нельзя… — чем-то… таким привольным-новым, дачей, весной, дорогой, зелеными полями… и чем-то крепким, радостей горечью какой-то… которая… нет, не лак. Гаврилой пахнут, колесной мазью, духами-спиртом, седлом, Кавказкой, и всем. что было, из радостей. И вот, эти радости проснулись. Проснулись — и запахли, запомнились; копытной мазью, кожей, особенной душистой, под чернослив с винной ягодой… заманным, неотвязным скипидаром,— так бы вот все дышал и нюхал! — пронзительно-крепким варом, наборной сбруей, сеном и овсецом, затаившимся зимним холодочком и пробившимся со двора теплом с навозцем,— каретным, новым сараем, гулким и радостным… И все это спуталось-смешалось в радость.

Гаврила ставит парадную пролетку — от самого Ильина с Каретного! – на козлики и начинает крутить колеса. Колеса зеркально блещут лаковым блеском спиц, пускают „зайчиков“ и прохладно-душистый ветерок,— и это пахнет, и веет-дышит. Играют-веют желто-зеленые полоски на черно-зеркальном лаке,— самая красота. И все мне давно знакомо — и ново-радостно: сквозная железная подножка, тонкие, выгнутые фитой оглобли с чудесными крепкими тяжами, и лаковые крылья с мелкою сеткой трещинок, и складки верха, лежащие гармоньей… но лучше всего — колеса, в черно-зеркальных спицах. Я взлезаю на мягко-упругое сиденье, которое играет, покачивает зыбко, нюхаю-нюхаю-вдыхаю, оглаживаю мою скамеечку, стянутую до пузиков ремнями, не нагляжусь на коврик, пышно-тугой и бархатистый, с мутными шерстяными розами. Спрыгиваю, охаживаю и нюхаю, смотрюсь, как в зеркало, в выгнутый лаковый задок. Конечно, она — живая, дышит, наша парадная „ильинка“. Лучше ее и нет,— я шарабана не считаю: этот совсем особый, папашенькин.<…>

Идем с Горкиным к Казанской,— до звона, рано: с вербой распорядиться надо. Загодя отвезли ее, в церкви теперь красуется. Навстречу идут и едут с „Вербы“, несут веночки на образа, воздушные красные шары, мальчишки свистят в свистульки, стучат „кузнецами“, дудят в жестяные дудки, дерутся вербами, дураки. Идут и едут, и у всех вербы, с листиками брусники, зиму проспавшей в зелени под снегом.В церкви, у левого крылоса,— наша верба, пушистая, но кажется почему-то ниже. Или ее подстригли? Горкин говорит — так это наша церковь высокая. Но отчего же у лужи там… — небо совсем высокое? Я подхожу под вербу, и она делается опять высокой. Крестимся на нее. Раздавать не скоро, под конец всенощной, как стемнеет. Народу набирается все больше. От свещного ящика, где стоим, вербы совсем не видно, только верхушки прутиков, как вихры. Тянется долго служба. За свещным ящиком отец, в сюртуке, с золотыми запонками в манжетах, ловко выкидывает свечки, постукивают они, как косточки. Много берут свечей. Приходят и со своими вербами, но своя как-то не такая, не настоящая. А наша настоящая, свяченая. Очень долго, за окнами день потух, вербу совсем не видно. Отец прихватывает меня пальцами за щечку: „Cпишь, капитан… сейчас, скоро“. Сажает на стульчик позади. Горкин молится на коленках, рядом, слышно, как он шепчет: „Обчее воскресение… из мертвых воздвиг еси Лазаря, Христе Боже…“ Дремотно. И слышу вдруг, как из сна „Общее воскресение… из мертвых воздвиг еси Лазаря, Христе Боже… Тебе, победителю смерти, вопием… осанна в вышних!“ Проспал я?.. Впереди, там, где верба, загораются огоньки свечей. Там уже хлещутся, впереди… — выдергивают вербу, машут… Там текут огоньки по церкви, и вот — все с вербами. Отец берет меня на руки и несет над народом, над вербами в огоньках, все ближе — к чудесному нашему кусту. Куст уже растрепался, вербы мотаются, дьячок отмахивает мальчишек, стегает вербой по стрижевым затылкам, шипит: „не напирай, про всех хватит…“ О. Виктор выбирает нам вербы попушистей, мне дает самую нарядную, всю в мохнатках. Прикладываемся к образу на аналое, где написан Христос на осляти, каменные дома и мальчики с вербами, только вербы с большими листьями,— „вайи“! — долго нельзя разглядывать. Тычутся отовсюду вербы, пахнет горьким вербным дымком… дремучим духом?..— где-то горят вербешки. Светятся ясные лица через вербы, все огоньки, огоньки за прутьями, и в глазах огоньки мигают, светятся и на лбах, и на щеках, и в окнах, и в образах на ризах. По стенам и вверху, под сводом, ходят темные тени верб. Какая же сила вербы! Все это наша верба, из стариковых санок, с нашего двора, от лужи,— как просветилась-то в огоньках! <…> И вот — свяченая, в нашей церкви, со всеми поет „Осанну“, Конечно, поет она: все, ведь, теперь живое, воскресшее, как Лазарь… — „Общее Воскресение“.

Смотрю на свечку, на живой огонек, от пчелок. Смотрю на мохнатые вербешки… — таких уж никто не сделает, только Бог. Трогаю отца за руку.— „Что, устал? — спрашивает он тихо <…>,- за свечкой-то гляди, не подожги… носом клюешь, молельщик…“ Слышу вдруг треск… – и вспыхнуло! — вспыхнули у меня вербешки. Ах, какой радостный-горьковатый запах, чудесный, вербный! и в этом запахе что-то такое светлое, такое… такое… — было сегодня утром, у нашей лужи, розовое-живое в вербе, в румяном, голубоватом небе… — вдруг осветило и погасло. Я пригибаю прутики к огоньку: вот затрещит, осветит, будет опять такое… Вспыхивает, трещит… синие змейки прыгают и дымят, и гаснут. Нет, не всегда бывает… неуловимо это, как тонкий сон.

В. Ишимов
Божья верба


Тихие вешние сумерки… Ещё на закате небо светлеет, но на улицах темно. Медленно движутся огоньки горящих свечек в руках богомольцев, возвращающихся от всенощной. Зелёный огонёк движется ниже других… Это у Тани в руках, защищенная зелёной бумагой, свечка теплится. Вот и домик с палисадником… Слава Богу, добрались благополучно.

— Не погасла, не погасла у меня! — радостно шепчет Таня.— Как я рада!..
— Давай, Танечка, мы от твоей свечки лампадку зажжём,— предлагает няня.— А я вербу у тебя над постелью прибью… До будущей доживёт… Она у тебя какая нарядная — и брусничка, и цветы на ней!..

— А почему, няня, ты вербу Божьим деревом назвала?..
— Христова печальница она,— оттого и почёт ей такой, что в церкви Божией с ней стоят… Это в народе так сказывают. Раньше всех она зацветает — своих ягняток на свет Божий выпускает…
— Расскажи, няня, про Божье дерево,— просит Таня.

— Да что, матушка моя,— начинает няня,— так у нас на деревне сказывают… что, как распяли Христа на кресте, пошёл трус по земле, стемнело небо, гром ударил, вся трава к земле приникла. А кипарис весь тёмный-растёмный стал. Ива на берегу к самой воде ветви опустила, будто плачет стоит… А верба и не вынесла скорби — к земле склонилась и увяла…Три дня, три ночи прошли -воскрес Господь — Батюшка наш Милосердный. И шёл Он тем путем, смотрит — кипарис от горя потемнел, ива плачет стоит. Одна осина прежняя осталась. Завидела Его, задрожала всеми
 листочками, да с той поры так и дрожит, и зовут её в народе осиной горькою…

Увидал Христос, что верба завяла и иссохла вся, поднял Он её, Милостивец, и зацвела верба краше прежнего.
— Ну,— говорит Господь,— за твою любовь великую и скорбь — будь же ты вестницей Моего Воскресения. Зацветай раньше всех, ещё листвой не одеваючись! Так и стало, матушка моя, и почёт ей, вербе, поныне на свете больше других дерев!..

— Какая она славная, вербочка! — тихо шепчет Таня. Потом задумчиво снимает вербу со стены и говорит:
— Няня… я её поставлю в воду… Пусть она оживёт… А потом мы её пересадим в палисадник, хорошо?..

К. Победоносцев
Вербная суббота


Какую радость пробуждает в душе моей звон колокола к торжественной всенощной нынешнего дня! Сколько светлых воспоминаний! Ребенку, только что вышедшему из колыбели, только что начинающему ходить, уже знаком, уже приятен вид вербы. Ее приносила ему в постель от заутрени старая няня, ею слегка ударяла по одеялу, приговаривая ласковые слова, ее потом отдавала ему, и, еще лежа в своей постельке, долго играл малютка гладкими красными прутьями, сдирая с них ароматную кору и любуясь красивыми бархатными белыми барашками: из них потом целый день составлял он свое стадо и гонял его по столу в разные стороны.

Потом — в раннем детстве — какое веселое было утро субботы: по улицам носят раскрашенных и раззолоченных херувимов на вербе, на длинных шестах носят клетки с певчими птицами, безпрестанно раздаются певучие крики разносчиков. Весеннее солнце глядит приветливо в окно; оно так и вызывает выпроситься с няней на гулянье под вербами, где так много детей и игрушек; да и без гулянья на широком дворе, начинающем уже высыхать, сколько новых разнообразных удовольствий! Там кудахтают курицы, недавно еще выпущенные из зимнего заточения, кричит петух, как будто зовет скорее весну, тепло и зелень; обсохнувшие доски и бревна давно уже манят мальчика походить и попрыгать по ним через ручьи тающего снега, и строить мостики, и пускать кораблики…

Приходит вечер. Давно уже мальчик осаждал мать неотступными просьбами взять его в церковь, где, по ее же словам, всем так хорошо и весело, где все стоят с вербами и свечами, откуда все возвращаются, встретив Христа, с улыбкою и песнью. Что-то неведомое и таинственное представляется в храме юному воображению: как там должно быть хорошо и светло, как должно быть весело стоять вместе со всеми, держа в руке горящую свечку на длинной ветке. И вот, наконец, мать, после нескольких годов упорного отказа, решается взять с собою в церковь дитя свое. Боже мой — какая радость! „Мама, когда же зажгут свечки?“ — спрашивает ребенок, и ждет-не дождется желанной минуты. Вот, наконец, пришла она! Мать сама зажгла ему свечку, налепила на вербу и дала ему в руки, и стоит он первое время в каком-то смущении, но в то же время гордый тем, что и он так же, как и все большие, стоит со свечой, и сердце прыгает от волнения. „Молись, — шепчет ему мать, — Христос идет“. Таинственный трепет ожидания впервые нападает на душу, и, точно, кажется ребенку, что здесь Христос, о Котором так много говорила ему мать еще нынешним утром, и он видит перед собою картину из большой своей книги, как шествует Христос, сидя на осляти, посреди народа, столпившегося на улице, облепившего заборы и кровли, как стелют Ему по дороге ковры и одежды, как матери подносят Ему детей, и дети кричат Ему: „Осанна!“ И долго после того чудится ребенку торжественная картина, когда на другой день играет он принесенною из церкви вербою и лепит фигуры из своей свечки. И на другой год, едва подходит весна, он уже нетерпеливо спрашивает у матери: скоро ли вербы? скоро ли вербы? скоро ли вербы? скоро ли пойдем и зажжем опять свечки?

Сладкий трепет чудесного! святое ожидание! безсознательное чувство радости, обнимающей детскую душу! Знает ли еще вас душа человека, далеко оставившего за собой детство со всей безсознательностью чистых его впечатлений? Счастлив тот, на ком хоть отблеск этого детского чувства отражается поздней порою жизни в церковном празднике Вербного Воскресенья.

Стану я в церкви, затеплю свечу свою, возьму в руки пушистую вербу: Боже, зажги святой огонь в душе моей, воскреси в ней юное чувство, как воскресла жизнь весною в моей молодой вербе! Вот, вокруг меня стоят дети и бережно держат свои вербы и пристально смотрят на пламя свечи своей. Посмотрю на них и вспомню, как я был младенцем и младенчески стоял перед Тобою в детской радости и беззаботно играл перед Тобою в ожидании твердой мысли и ясного сознания. Посмотрю, и сердце мое растает перед Тобою, если Ты поможешь мне растопить его, и снова забьется живою верою и любовью к Тебе, и опять послышится в нем голос матери: „Молись, дитя мое, вот Христос идет!“ И пусть затем услышу я, как бывало прежде, тихую поступь осляти и шелест риз Христовых, и робкие голоса детей, и громкие народные клики: „Осанна Сыну Давидову“, и сам из глубины потрясенного сердца воскликну вместе с ними: Осанна!

Что же я сделаю? Что принесу Христу Победителю? Мало одного клика, который сам собою выходит из сердца, — я хочу отдать Ему, — что-то свое… Отдам Ему одежду, в которой пришел сюда. Отдам Ему заботу обо всем, что любил и о чем думал целое утро и целый день в житейской тревоге, отдам все планы, которые строил, все дела, которые делал и задумывал делать, отдам память о вчерашнем и расчеты на завтрашний день, отдам скорби прожитых дней и счастье, которое Он посылал мне, отдам Ему похвалу людскую, которая так срастается с душою, и людское осуждение, которое так скоро от нее отпадает, отдам сознание достоинства и подвига, довольство труда, успех самостоятельной мысли, — отдам все, что вырастила в душе и облекла ее жизнь повседневная, и останусь перед Ним нагим, как младенец, с простою детскою радостью…

Господи, пошли мне такое чувство на этот час, чтобы я мог встретить Тебя, как мне хочется, как жаждет душа моя! И пусть оно придет ко мне опять в ту решительную минуту, когда Ты в последний раз мне явишься — взять мою душу. Пусть и тогда не останется на мне ни одной одежды, сотканной земною жизнью, чтобы я мог и тогда детскою радостью встретить Тебя и сказать с последним дыханием: Осанна! Ей, гряди, Господи Иисусе!

Стихотворения

Вход в Иерусалим

(Иоан. 12 гл.)

Широка, необозрима,
Чудной радости полна,
Из ворот Иерусалима
Шла народная волна.
Галилейская дорога
Оглашалась торжеством:
„Ты идешь во имя Бога,
Ты идешь в Свой царский дом!
Честь Тебе, наш Царь смиренный,
Честь Тебе, Давидов Сын!“

Так, внезапно вдохновенный,
Пел народ. Но там один,
Недвижим в толпе подвижной,
Школ воспитанник седой,
Гордый мудростию книжной,
Говорил с усмешкой злой:
„Это ль Царь ваш, слабый, бледный,
Рыбаками окружен?
Для чего Он в ризе бедной,
И зачем не мчится Он,
Силу Божью обличая,
Весь одеян черной мглой,
Пламенея и сверкая
Над трепещущей землей?“

И века прошли чредою,
И Давидов Сын с тех пор,
Тайно правя их судьбою,
Усмиряя буйный спор,
Налагая на волненье
Цель любовной тишины,
Мир живет, как дуновенье
Наступающей весны.
И в трудах борьбы великой
Им согретые сердца
Узнают шаги Владыки,
Слышат сладкий зов Отца.

Но в своем неверьи твердый,
Неисцельно ослеплен,
Все, как прежде, книжник гордый
Говорит: „Да где же он?
И зачем в борьбе смятенной
Исторического дня
Он проходит так смиренно,
Так незримо для меня,
А нейдет как буря злая,
Весь одеян черной мглой,
Пламенея и сверкая
Над трепещущей землей?..“

А. С. Хомяков
1858


Вербное воскресение на Красной площади.
В этот день сюда привозили всех девушек на выданье


***
Уж верба вся пушистая
Раскинулась кругом;
Опять весна душистая
Повеяла крылом.

Станицей тучки носятся,
Тепло озарены,
И в душу снова просятся
Пленительные сны.

Везде разнообразною
Картиной занят взгляд,
Шумит толпою праздною
Народ, чему-то рад…

Какой-то тайной жаждою
Мечта распалена –
И над душою каждою
Проносится весна.

Афанасий Фет


С вербочкою светлошерстой

С вербочкою светлошерстой -
Светлошерстая сама -
Меряю Господни версты
И господские дома.

Вербочка! Небесный житель!
— Вместе в небо! — Погоди! -
Так и в землю положите
С вербочкою на груди.

Марина Цветаева
Вербное воскресенье, 1918




Вербочки

Мальчики да девочки
Свечечки да вербочки
Понесли домой.

Огонечки теплятся,
Прохожие крестятся,
И пахнет весной.

Ветерок удаленький,
Дождик, дождик маленький,
Не задуй огня.

В воскресенье вербное
Завтра встану первая
Для святого дня.

Александр Блок
1–10 февраля 1906 г.


Вербная суббота

Вечерние люди уходят в дома.
Над городом синяя ночь зажжена.
Боярышни тихо идут в терема
По улице веет, гуляет весна.

На улице праздник, на улице свет,
И свечки и вербы встречают зарю.
Дремотная сонь, неуловленный бред -
Заморские гости приснились царю.

Приснились боярам… — Проснитесь, мы тут…
Боярышня сонно склонилась во мгле
Там тени идут и виденья плывут..
Что было на небе — теперь на земле…

Весеннее утро. Задумчивый сон.
Влюбленные гости заморских племен
И, может быть, поздних, веселых времен

Прозрачная тучка. Жемчужный узор.
Там было свиданье. Там был разговор.

И к утру лишь бледной рукой отперлась,
И розовой зорькой душа занялась.

Александр Блок
1 сентября 1903 С.-Петербург


Вербы

Вербы овеяны
Ветром нагретым,
Нежно взлелеяны
Утренним светом.
Ветви пасхальные,
Нежно-печальные,
Смотрят веселыми,
Шепчутся с пчелами.
Кладбище мирное
Млеет цветами,
Пение клирное
Льется волнами.
Светло-печальные
Песни пасхальные,
Сердцем взлелеяны,
Вечным овеяны.

Константин Бальмонт


***
Сохнет стаявшая глина,
На сугорьях гниль опенок.
Пляшет ветер по равнинам,
Рыжий ласковый осленок.

Пахнет вербой и смолою.
Синь то дремлет, то вздыхает.
У лесного аналоя
Воробей псалтырь читает.

Прошлогодний лист в овраге
Средь кустов — как ворох меди.
Кто-то в солнечной сермяге
На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,
Но лицо его туманно.
Никнут сосны, никнут ели
И кричат ему: „Осанна!“

Сергей Есенин


Вход в Иерусалим

„Осанна! Осанна! Гряди
Во имя Господне!“
И с яростным хрипом в груди,
С огнем преисподней
В сверкающих гнойных глазах,
Вздувая все жилы на шее,
Вопя все грознее,
Калека кидается в прах
На колени,
Пробившись сквозь шумный народ,
Ощеривши рот,
Щербатый и в пене,
И руки раскинув с мольбой -
О мщеньи, о мщеньи,
О пире кровавом для всех обойденных судьбой -
И Ты, Всеблагой, Свете тихий вечерний,
Ты грядешь посреди обманувшейся черни,
Преклоняя свой горестный взор,
Ты вступаешь на кротком осляти
В роковые врата — на позор,
На пропятье!

Иван Бунин
29 июля 1922


Дурные дни

Когда на последней неделе
Входил Он в Иерусалим,
Осанны навстречу гремели,
Бежали с ветвями за Ним.

А дни все грозней и суровей,
Любовью не тронуть сердец,
Презрительно сдвинуты брови,
И вот послесловье, конец.

Свинцовою тяжестью всею
Легли на дворы небеса.
Искали улик фарисеи,
Юля перед Ним, как лиса.

И темными силами храма
Он отдан подонкам на суд,
И с пылкостью тою же самой,
Как славили прежде, клянут.

Толпа на соседнем участке
Заглядывала из ворот,
Толклись в ожиданье развязки
И тыкались взад и вперед.

И полз шопоток по соседству,
И слухи со многих сторон.
И бегство в Египет и детство
Уже вспоминались, как сон.

Припомнился скат величавый
В пустыне, и та крутизна,
С которой всемирной державой
Его соблазнял сатана.

И брачное пиршество в Кане,
И чуду дивящийся стол,
И море, которым в тумане
Он к лодке, как по суху, шел.

И сборище бедных в лачуге,
И спуск со свечою в подвал,
Где вдруг она гасла в испуге,
Когда воскрешенный вставал…

Борис Пастернак
1949


Вход Господа в Иерусалим

Греха и смерти Искупитель,
Чудесной силою храним,
Входил Божественный Спаситель
Во град Святой Иерусалим.
Не на богатой колеснице
Воссел Владыка Царь небес, —
Была полна Его десница
Святых таинственных чудес. —
Но на осляти бессловесном
Свершил торжественный Он вход
И далеко, и тем окрестным,
Его приветствовал народ.
Без льстивых чувств, без слов излишних,
Все громче, глубже и сильней
Неслася песнь: „Осанна в Вышних!"
Из уст незлобивых детей.
И много жен благочестивых,
И дев, и старцев, и мужей.
Несли восторг в Святых порывах
Из глубины души своей.
Толпы народа издалеча
Спешили в след Ему идти,
И ветви пальм при этой встрече
Они бросали на пути.
Свои одежды расстилали
К стопам Спасителя-Христа,
Глубокой радостью сияли
Их чувства, речи и уста.
Среди народного волненья,
Среди житейской суеты,
Являл Он подвиги смиренья,
Любви Святой и простоты.
И переполнен благодати,
Пречистый лик Его сиял,
И всех Он звал в Свои объятья,
И всех людей благословлял.
Но меж толпы, шипя как змей,
С кипящей пеною у рта,
Одни лишь только фарисеи
Дышали злобой на Христа,
Дух гордой зависти, лукавой,
Их от Спасителя отторг и мучил тайною отравой
Народный пламенный восторг.
Но глас их тайный озлобленья,
Досаду, гнев, проклятья слов
Покрыло радостное пенье
Невинных чистых отроков.
И так, приял Христос впервые
Хвалу незлобивых детей,
Их песни чистые, Святые
Под сенью пальмовых ветвей.
Друзья мои, подобно детям
Забыв о шумной суете,
И мы сей светлый праздник встретим
В любви Святой и простота.
Начнем же здесь неутомимо
К духовной жизни пламенеть,
Чтоб после смерти принесли мы
Дел добрых пальмовую ветвь!

Софийский Николай Андреевич (1861-1908).
Экзарх Грузии, высокопреосвященный архиепископ
Карталинский и Кахетинский Никон.
В 1883 рукоположен в священника. В 1887 принял монашество с именем Никона - в честь прп.Никона Радонежского.
Печатается по книге „Религиозно-нравственные стихотворения,
относящиеся преимущественно к земной жизни Господа Иисуса Христа, Божией Матери и Святых“.
Санкт-Петербург. 1903.

Вербная всенощная

Пришел я ко всенощной с вербой в руках,
С расцветшими ветками в нежных пушках.
Пушистые шарики трогаю я -
Вот этот — умершая дочка моя.
Тот мягонький птенчик -
Сын мой младенчик,
Двоешка под крепким брусничным листом -
Во всем неразлучные мать с отцом.
Тот шарик без зелени -
Друг мой расстрелянный,
К веткам прильнувший -
Племяш утонувший,
Смятый и скрученный -
Брат мой замученный,
А тот глянцевитый -
Брат мой убитый.
Шариков хватит на ветках тугих
Для всех отошедших моих дорогих.
Лица людей — лики икон,
Каждый свечою своей озарен.
Вербная роща в храм внесена,
В каждое сердце входит весна.
Радостно пение:
Всем воскресение!
Общее, общее всем воскресение!
Трепетны свечи,
Радостью встречи,
Смысл уясняется в каждой судьбе.
Слава Тебе!
Слава Тебе!
Александр Солодовников
2 апреля 1961 г.


Вербная неделя

В. П. Хмара-Барщевскому

В желтый сумрак
мертвого апреля,
Попрощавшись
с звездною пустыней,
Уплывала Вербная неделя
На последней,
на погиблой снежной льдине;
Уплывала в дымах благовонных,
В замираньи звонов похоронных,
От икон с глубокими глазами
И от Лазарей,
забытых в черной яме.
Стал высоко белый
месяц на ущербе,
И за всех,
чья жизнь невозвратима,
Плыли жаркие слезы по вербе
На румяные щеки херувима.

И. Анненский
14 апреля, 1907 г.
Царское село


На вшествие Господне во Иерусалим

Ты прежде Твоего в страданиях исхода,
О воскресении всеобщем смертных рода
Предуверяя Сам наземные умы,
Сын Божий! Лазаря воздвиг из смертной тмы,
Воззванием воздвиг затлевшаго в могиле.
И днесь, мы о Твоей хвалясь державной силе,
Как отроки тогда, в святилище Твоем,
Победы знаменья носящи вопием,
Приветствуя Тебя, о смерти Победитель!
От рабства тлению всей твари Свободитель!
Осанна в небесах! благословен Грядый
Во имя Господа Израилев Святый!

Днесь, Бога и Отца Сын-Слово равновечный,
Ему же — небо трон, подножие земля,
Своим величием и славой безконечный,
Себя для грешников смирить благоволя,
На скотие жребя возсел, Творец природы,
Да подвиг совершит спасения людей;
И сретили Его ликующи народы;
И сонмы радостны безхитростных детей,
От искренних сердец, нельстивыми устами,
Хвалили хвальнаго Содетеля чудес.
И мы, о верные! словесными цветами
Ему усыплем путь, Сходящему с небес;
Израиль новый весь, вся Церковь от языков,
Единомыслием единая душа,
Мы гласом торжества сопразднующих ликов
С пророком воззовем, веселием дыша:
О дщерь Сионова! о дщерь святаго града!
Се Царь твой шествует — возрадуйся, взыграй!
Се Кроткий твой грядет спасти тебя от ада,
И вновь и навсегда ввести с Собою в рай.
Ты в сретенье Ему составив праздник славный,
Греми, греми хвалу: осанна в небесах!
Благословен вовек Израилев державный,
Грядущий царствовать в незлобивых сердцах!

Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
(1783-1837)
1823


Вербная неделя

Что это сделалось с городом нашим?
Право, совсем не узнаешь его!
Сдернута с неба завеса туманов,
По небу блеск, на земле торжество!

С вербами идут толпы за толпами,
Шум, экипажей ряды, пестрота,
Машут цветами малые дети,
Лица сияют, смеются уста!

Точно какой победитель вступает
В город — и все пробудилось от сна…
Да, победитель! И вот ему птицы
Словно уж грянули: „Здравствуй, Весна!“

А. Майков


На Вербе*

Солнце брызжет, солнце греет.
Небо — василек.
Сквозь березки тихо веет
Теплый ветерок.

А внизу — всё будки, будки
И людей — что мух.
Каждый всунул в рот по дудке
Дуй во весь свой дух!

…Все звончее над шатрами
Вьется писк и гам.
Дети с пестрыми шарами
Тянутся к ларькам.

„Верба! Верба!“ В каждой лапке
Бархатный пучок.
Дед распродал все охапки —
Ловкий старичок!

…Вот она какая верба!
А у входа в ряд —
На прилавочке у серба
Вафельки лежат.

Саша Черный

* Так называли вербное воскресенье


По утрам еще морозит…

По утрам еще морозит, но весь день стоит тепло.
Солнце льет лучи на землю ослепительно светло.
И, как весть весны пришедшей, под дыханьем теплоты,
Расцвели и запушились вербы белые цветы.

Верба, верба — наша пальма — ты на вид совсем проста!
Но тобою мы встречаем к нам грядущего Христа.
Потому и отдаем мы каждый год, весною, вновь
Белой вербе нашу нежность, нашу ласку и любовь.

М. Стремин

версия для печати